Вдовствующая королева и все же королева

(июль 1560 – август 1561)

Ничто так резко не повернуло линию жизни Марии Стюарт в сторонутрагического, как та коварная легкость, с какою судьба вознесла ее на вершинуземной власти. Ее стремительное восхождение напоминает взлет ракеты: шести дней– королева Шотландии, шести лет – нареченная одного из могущественнейшихпринцев Европы, семнадцати – королева Французская, она уже в зените власти,тогда как ее душевная жизнь еще, в сущности, и не начиналась. Кажется, будтовсе сыплется на нее из неисчерпаемого рога изобилия, ничто не приобретенособственными силами, не завоевано собственной энергией; здесь нет ни трудов, низаслуг, а только наследие, дар, благодать. Как во сне, где все проносится влетучей многоцветной дымке, видит она Вдовствующая королева и все же королева себя то в подвенечных, то в коронационныходеждах, и, раньше чем этот преждевременный расцвет может быть воспринятпрозревшими чувствами, весна отцвела, развеялась, миновала, и королевапросыпается ошеломленная, растерянная, обманутая, ограбленная. В возрасте;когда другие лишь начинают желать, надеяться, стремиться, она уже познала всерадости триумфа, так и не успев душевно ими насладиться. Но в этойскороспелости судьбы кроется, как в зерне, и тайна гложущего ее беспокойства,ее неудовлетворенности; кто так рано был первым в стране, первым в мире, уже несможет примириться с ничтожной долею. Только слабые натуры покоряются изабывают, сильные же мятутся и вызывают на неравный бой всесильную судьбу.

И в самом деле: промелькнет Вдовствующая королева и все же королева, как сон, короткая пора ее правления во Франции,как быстрый, беспокойный, тягостный и тревожный сон. Реймский собор, гдеархиепископ венчает на царство бледного больного мальчика и где прелестная юнаякоролева, украшенная всеми драгоценностями короны, сияет среди придворных, какстройная грациозная полурасцветшая лилия, дарит, ей один лишь сверкающий миг, востальном летописцы не сообщают ни о каких празднествах и увеселениях. Судьбане дала Марии Стюарт времени создать грезившийся ей двор трубадуров, гдепроцветала бы поэзия и все искусства, ни живописцам времени запечатлеть наполотне монарха и его прелестную супругу в царственных одеждах, ни летописцам –обрисовать ее характер, ни народу – познакомиться со своими властителями, а темболее их полюбить; словно две Вдовствующая королева и все же королева торопливые тени, гонимые суровым ветром,проносятся эти детские фигуры в длинной веренице французских королей.

Ибо Франциск II болен и с самого рождения обречен ранней смерти, какмеченное лесником дерево. Робко смотрят усталые, с тяжелыми веками глаза,словно испуганно открывшиеся со сна на бледном одутловатом лице мальчика, чейвнезапно начавшийся и потому неестественно быстрый рост еще больше подрываетего силы. Постоянно кружат над ним врачи и настойчиво советуют беречь себя. Нов душе этого полуребенка живет мальчишески честолюбивое стремление ни в чем неотставать от стройной, крепкой своей подруги, страстно приверженной охоте испорту. Чтобы казаться здоровым и мужественным, он принуждает себя к бешенойскачке и непосильным физическим Вдовствующая королева и все же королева упражнениям: но природу не обманешь. Егоотравленная, неизлечимо вялая кровь – проклятое дедовское наследие – словнонехотя течет по жилам; подверженный приступам лихорадки, он осужден в ненастнуюпогоду томиться в четырех стенах, изнывая от страха, нетерпения и усталости,жалкая тень, вечно окруженная заботой бесчисленных врачей. Такой незадачливыйкороль внушает придворным скорее жалость, чем уважение, в народе же, напротив,ползут зловещие слухи, будто он болен проказой и, чтобы исцелиться, купается вкрови свежезарезанных младенцев; угрюмо, исподлобья глядят крестьяне на хилогомальчика, с безжизненной миной проезжающего мимо них на рослом скакуне; что жедо придворных, то, опережая события, они предпочитают толпиться вокругкоролевы-матери Екатерины Медичи и престолонаследника Карла Вдовствующая королева и все же королева. Слабым,безжизненным рукам трудно удержать бразды правления; время от времени мальчиквыводит корявым, нетвердым почерком свою подпись «François» под указами иактами, на деле же правят Гизы, родичи Марии Стюарт, а он только борется за то,чтобы уберечь в себе гаснущее здоровье и жизнь.



Счастливым супружеством – если это было супружество – подобное вынужденноезатворничество и вечные опасения и тревоги не назовешь. Но ничто не говорит и отом, что эти, в сущности, дети не ладили меж собой: даже злоязычный двор,давший Брантому материал для его «Vie des dames galantes»[32], не находит оснований обвинять или заподозрить Марию Стюартв чем-либо предосудительном; еще задолго до того Вдовствующая королева и все же королева, как соображениягосударственной пользы соединили их перед алтарем, Франциск и Мария Стюарт былитоварищами детских игр, и вряд ли в отношениях юной четы эротическое игралозаметную роль; пройдут годы, прежде чем в Марии Стюарт вспыхнет способность ксамозабвенной любви, и, уж во всяком случае, не Франциску, изнуренномулихорадкой юнцу, дано было пробудить эту сдержанную, замкнувшуюся в себенатуру. Конечно, Мария Стюарт с ее добрым, жалостливым сердцем, и мягким,незлобивым характером заботливо ходила за больным супругом; ведь если нечувство, то разум подсказывал ей, что блеск и величие власти зависят для нее отдыхания и пульса бедного хилого мальчика и что, оберегая его жизнь, оназащищает и свое Вдовствующая королева и все же королева счастье. Да, в сущности, недолгая пора их правления и не давалапростора для безмятежного счастья; в стране назревает восстание гугенотов, ипосле Амбуазского заговора[33], угрожавшегосамой королевской чете, Мария Стюарт платит печальную дань обязанностямправительницы. Она должна присутствовать на казни мятежников, видеть – и этовпечатление глубоко западет ей в душу, чтобы, точно в магическом зеркале,вспыхнуть в ее собственный час, – как живого человека со связанными рукамитолкают на колени перед плахой и как размахнувшийся топор с тупым гудящимскрежетанием вонзается в затылок, и голова, обливаясь кровью, катится на песок,– видение достаточно страшное, чтобы погасить в ее памяти сверкающее зрелищевенчания в Реймском соборе. А затем одна Вдовствующая королева и все же королева недобрая весть обгоняет другую: еемать, Мария де Гиз, правящая вместо нее в Шотландии, умирает в июне 1560 года,в то время как страну раздирают жестокие религиозные распри, а на границе кипитвойна и англичане проникли далеко в глубь страны. И вот уже Мария Стюартвынуждена облачиться в траурные одежды, она, бредившая, как девочка,праздничными нарядами. Столь любимая ею музыка должна замолкнуть, танец –замереть. И снова костлявою рукою стучится смерть в сердце и в дверь: ФранцискII все более слабеет, отравленная кровь беспокойно ударяет в виски и звенит вушах. Он уже не в силах ходить и сидеть в седле, в постели переносят его сместа на место Вдовствующая королева и все же королева. Наконец воспаление прорывается в ухо гноем, все искусствоврачей не в силах ему помочь, и 6 декабря 1560 года злосчастный мальчикупокоился.

Трагическим символом повторяется между обеими женщинами – Екатериной Медичии Марией Стюарт – сцена у одра смерти. Не успел Франциск II испустить последнийвздох, как Мария Стюарт, утратившая французский престол, пропускает вперед вдверях Екатерину Медичи – молодая вдовствующая королева уступает дорогустаршей. Она уже не первая дама королевства, а вторая, как и раньше; только годпрошел, а сон уже рассеялся; Мария Стюарт больше не французская королева, авсего лишь то, чем она была с первой минуты и пребудет до последней: королеваШотландская.

Сорок дней длится по французскому придворному этикету первый, глубокий Вдовствующая королева и все же королева траурдля вдовствующей королевы. Во время этого сурового затворничества ей недозволено ни на минуту покидать свои покои; в течение первых двух недель никто,кроме нового короля и его ближайших родственников, не должен навещать ее вискусственном склепе – затемненной комнате, освещенной слабым мерцанием свечей.Пусть женщины простонародья одеваются во все черное – всеми признанный траурныйцвет: ей одной подобает le deuil blanc – белый траур. В белоснежном чепце,обрамляющем бледное лицо, в белом парчовом платье, белых башмаках и чулках итолько в черном флере поверх этого призрачного сияния – такой выступает МарияСтюарт в те дни, такой предстает на знаменитом холсте Жане[34]и такой же рисует Вдовствующая королева и все же королева ее Ронсар в своем стихотворении:

Un crespe long, subtil et délié

Ply contre ply, retors et replié

Habit de deuil, vous sert le couverture,

Depuis le chef jusques à la ceinture,

Que s’enfle ainsi qu’un voile quand le vent

Soufle la barque et la cingle en avant.

De tel habit vous étiez accoutrée

Partant, hélas! de la belle contrée

Dont aviez eu le sceptre dans la main,

Lorsque, pensive et baignant votre sein

Du beau cristal de vos larmes coulées

Triste marchiez par les longues allées

Du grand jardin de ce royal château

Qui prend son nom de la beaut Вдовствующая королева и все же королеваé des eaux.

В прозрачный креп одеты были вы,

На бедра ниспадавший с головы

В обдуманном и строгом беспорядке.

Весь перевит, искусно собран в складки,

Вздувался он, как парус в бурный час,

Покровом скорби облекая вас.

В такой одежде вы двору предстали,

Когда свой трон и царство покидали,

И слезы орошали вашу грудь,

Когда, пускаясь в незнакомый путь,

На все глядели вы печальным взглядом,

В последний раз любуясь дивным садом

Того дворца, чье прозвище идет

От синевы кругом журчащих вод.

В самом деле, прелесть и обаяние юной королевы нигде не выступают такубедительно, как на портрете Жане; созерцательное выражение придает ее взорунеобычную ясность Вдовствующая королева и все же королева, а однотонная, ничем не нарушаемая белизна платьяподчеркивает мраморную бледность кожи; в этой скорбной одежде ее царственноеблагородство проступает гораздо отчетливее, чем на ранних портретах,показывающих ее во всем блеске и великолепии высокого сана, осыпанную каменьямии украшенную всеми знаками власти.

Благородная меланхолия звучит в строках, которые сама она посвящает памятиумершего супруга в виде надгробного плача – строках, достойных пера ее маэстрои учителя Ронсара. Даже написанная не рукой королевы, эта кроткая нения[35]трогала бы нас своей неподдельнойискренностью. Ибо осиротевшая подруга говорит не о страстной любви – никогдаМария Стюарт не лгала в поэзии, как лгала в политике, – а лишь о чувстве утратыи одиночества:

Sans Вдовствующая королева и все же королева cesse mon coeur sent

Le regret d’un absent

Si parfois vers les cieux

Viens à dresser ma veue

Le doux traict de ses yeux

Je vois dans une nue;

Soudain je vois dans l’eau

Comme dans un tombeau

Si je suis en repos

Sommeillant sur ma couche,

Je le sens qu’il me touche:

En labeur, en recoy

Toujours est près de moy.

Как тяжко ночью, днем

Всегда грустить о нем!

Когда на небеса

Кидаю взгляд порою,

Из туч его глаза

Сияют предо мною.

Гляжу в глубокий пруд –

Они туда зовут.

Одна в ночи тоскуя,

Я ощущаю вдруг

Прикосновенье рук

И трепет поцелуя.

Во сне ли, наяву –

Я только им живу Вдовствующая королева и все же королева.

Скорбь Марии Стюарт об ушедшем Франциске II несомненно нечто большее, чемпоэтическая условность, в ней чувствуется подлинная, искренняя боль. Ведь онаутратила не только доброго, покладистого товарища, не только нежного друга, нотакже и свое положение в Европе, свое могущество, свою безопасность. Вскоредевочка-вдова почувствует, какая разница, быть ли первой при дворе, королевой,или же отойти на второе место, стать нахлебницей у нового короля. Трудность ееположения усугубляется враждой, которую питает к ней Екатерина Медичи, еесвекровь, ныне снова первая дама французского двора; по-видимому, Мария Стюартсмертельно обидела чванливую, коварную дочь Медичи как-то пренебрежительноотозвавшись о происхождении этой «купеческой дочки», несравнимом с еесобственным, наследственным Вдовствующая королева и все же королева королевским достоинством. Подобные бестактныевыходки – неукротимая шальная девчонка не раз позволит себе то же самое и вотношении Елизаветы – способны посеять между женщинами больше недобрых чувств,чем открытые оскорбления. И едва лишь Екатерина Медичи, двадцать долгих летобуздывавшая свое честолюбие – сначала ради Дианы Пуатье, а потом ради МарииСтюарт, – едва лишь она становится правительницей, как с вызывающей властностьюдает почувствовать свою ненависть к обеим павшим богиням.

Однако никогда Мария Стюарт – и тут ясно выступает на свет самая яркая чертаее характера: неукротимая, непреклонная, чисто мужская гордость, – никогда онане останется там, где чувствует себя лишь второй, никогда ее гордое, горячеесердце не удовлетворится скромной долей и половинным рангом. Лучше Вдовствующая королева и все же королева ничто, лучшесмерть. На мгновение ей приходит мысль удалиться в монастырь, отказаться отвысокого сана, раз самый высокий сан в этой стране ей более недоступен. Нослишком велик еще соблазн жизни: отречься навсегда от ее услад значило бы длявосемнадцатилетней попрать свою природу. А кроме того, не ушла еще возможностьвозместить утерянную корону другой, не менее драгоценной. Испанский корольпоручает своему послу сватать ее за дона Карлоса, будущего властителя двухмиров; австрийский двор присылает к ней тайных посредников; короли шведский идатский предлагают руку и престол. К тому же есть у нее и своя наследственнаяшотландская корона, да и ее притязание на вторую, английскую корону Вдовствующая королева и все же королева покаместеще в полной силе. Неисчислимые возможности по-прежнему ждут юную вдовствующуюкоролеву, эту женщину, едва достигшую полного расцвета. Правда, чудесные дарыуже не сыплются на нее с неба и не преподносятся ей на блюдце благосклоннойсудьбой, их приходится с великим искусством и терпением отвоевывать у сильныхпротивников. Но с таким мужеством, с такой красотою, с такой юной душой вгорячем, цветущем теле можно отважиться и на самую высшую ставку. Исполненнаярешимости, приступает Мария Стюарт к битве за свое наследие.

Разумеется, прощание с Францией дается ей нелегко. Двенадцать лет провелаона при этом княжеском дворе, и прекрасная, изобильная, богатая чувственнымирадостями страна для нее в большей мере родина, чем Шотландия Вдовствующая королева и все же королева ее канувшегодетства. Здесь ее опекают родичи по материнской линии, здесь стоят замки, гдеона была счастлива, здесь творят поэты, что славят и понимают ее, здесь всялегкая рыцарская прелесть жизни, столь близкая ее душе. С месяца на месяцоткладывает она возвращение в родное королевство, хотя там давно ее ждут. Онанавещает родственников в Жуанвилле и Нанси, присутствует на коронационныхторжествах своего десятилетнего шурина Карла IX в Реймсе; словно охваченнаятаинственным предчувствием, ищет она все новых поводов, чтобы отложить отъезд.Кажется, будто она ждет какого-то внезапного поворота судьбы, который избавилбы ее от возвращения на родину.

Ибо, каким бы новичком в заботах правления ни была Вдовствующая королева и все же королева эта восемнадцатилетняякоролева, одно ей хорошо известно, что в Шотландии ее ждут тяжкие испытания.После смерти ее матери, управлявшей вместо нее страной в качестве регентши,взяли верх протестантские лорды, ее злейшие противники, и теперь они едваскрывают свое нежелание призвать в страну ревностную католичку, приверженнуюненавистной мессе[36]. Открыто заявляют они –английский посол с восторгом доносит об этом в Лондон, – что «лучше-дезадержать приезд королевы еще на несколько месяцев и что, кабы не долгпослушания, они и вовсе рады бы никогда ее больше не видеть». Втайне они ужедавно ведут нечестную игру; так, они предлагали английской королеве в мужьяближайшего претендента на престол, протестанта, графа Аранского Вдовствующая королева и все же королева, чтобынезаконно подкинуть Елизавете корону, по праву принадлежащую Марии Стюарт.Столь же мало может она верить и сводному брату, Джеймсу Стюарту, графу Меррею,по поручению шотландского парламента приезжающему к ней во Францию: слишком онв хороших отношениях с Елизаветой. Уж не на платной ли он у нее службе? Тольконеотложное ее возвращение может своевременно подавить эти темные, глухиеинтриги; только опираясь на наследственную отвагу, отвагу королей Стюартов,может она утвердить свою власть. Итак, не рискуя потерять в один год вслед запервой еще и вторую корону, томимая мрачными предчувствиями, с тяжелой душойрешается Мария Стюарт следовать зову, который исходит не от чистого сердца икоторому сама Вдовствующая королева и все же королева она верит лишь наполовину.

Но еще до возвращения на родину Марии Стюарт дают почувствовать, чтоШотландия граничит с Англией, где правит не она, а другая королева. Елизаветане видит ни малейшего основания и не чувствует никакой склонности идти вчем-либо навстречу своей сопернице и наследнице престола, да и английскийгосударственный секретарь Сесил с нескрываемым цинизмом поддерживает каждыйвраждебный ее маневр: «Чем дольше дела шотландской королевы останутсянеустроенными, тем лучше для Вашего Величества». Вся беда в том, что нелепыебутафорские притязания Марии Стюарт на английский престол – предмет их распри –все еще не сняты с повестки дня. Правда, между шотландскими и английскимиделегатами заключен в Эдинбурге договор, по которому первые Вдовствующая королева и все же королева от имени МарииСтюарт обязались признать Елизавету «for all times coming», ныне и присно,правомочной английской королевой. Но, когда договор был доставлен во Францию,Мария Стюарт и ее супруг Франциск II уклонились от дачи своей подписи; никогдау Марии Стюарт не поднимется рука скрепить подобное своей подписью, никогдаона, выставившая на своем знамени притязание на английский престол ипарадировавшая этим знаменем, никогда она его не опустит. Она, пожалуй, готоваиз политических соображений отложить свое требование до лучших времен, но ни зачто Открыто и честно не откажется от наследия предков.

Но такой двойной игры в этом вопросе Елизавета не потерпит. Представителишотландской королевы подписали от ее Вдовствующая королева и все же королева имени Эдинбургский договор, пусть же и онаскрепит его своей подписью. Признанием sub rosa, негласным обещанием Елизаветане удовлетворится, для нее, протестантки и правительницы страны, на добруюполовину оставшейся верной католицизму, католическая претендентка означает нетолько угрозу ее власти, но и самой ее жизни. Пока эта контркоролева неоткажется со всей прямотой от своих притязаний, Елизавета не будет чувствоватьсебя настоящей королевой.

В этом спорном вопросе Елизавета, конечно, права; но она тут же ставит своюправоту под сомнение, когда столь серьезный политический конфликт стремитсярешить мелкими, пошлыми средствами. В политической борьбе у женщин неизменнонаблюдается опасная склонность ранить булавочными уколами, разжигать распрюличной злобой; так и на сей Вдовствующая королева и все же королева раз дальновидная правительница впадает в неизбежнуюошибку всех женщин-политиков. Мария Стюарт официально испросила для поездки вШотландию так называемый safe conduct – транзитную визу, как сказали бы мысейчас: с ее стороны это было скорее любезностью, данью чисто формальнойофициозной вежливости, поскольку прямой путь в Шотландию морем ей не закрыт;предполагая ехать через Англию, она как бы молчаливо давала противницевозможность для дружеских переговоров. Елизавета, однако, тотчас же ухватиласьза случай нанести противнице булавочный укол. На учтивость она отвечает сугубойнеучтивостью, заявляя, что до тех пор не даст Марии Стюарт safe conduct, поката не подпишет Эдинбургский договор. Желая уязвить королеву, она оскорбляетженщину; вместо открытой военной угрозы Вдовствующая королева и все же королева избирает бессильный и злобный личныйвыпад.

Итак, завеса, скрывающая конфликт между обеими женщинами, сорвана, спылающими гневом глазами стала гордость против гордости. Сгоряча призывает ксебе Мария Стюарт английского посланника и негодующе набрасывается на него. «Яв крайней на себя досаде, – говорит она ему, – надо же мне было так забыться –просить вашу повелительницу об услуге, в которой я, в сущности, не нуждаюсь.Мне так же мало потребно ее разрешение для поездки, как и ей мое, куда б она нивознамерилась ехать. Ничто не мешает мне вернуться в мое королевство и без ееохранной грамоты и соизволения. Покойный король пытался перехватить меня подороге сюда, в эту Вдовствующая королева и все же королева страну, однако, это не помешало мне, как вы знаете, господинпосол, благополучно доехать, и точно так же найдутся у меня теперь средства ипути для возвращения, стоит лишь мне обратиться к друзьям… Вы говорите, чтодружба между королевой и мною как нельзя более желательна и полезна для обеихсторон. Но у меня есть основание полагать, что ваша королева держится иногомнения, иначе она не отнеслась бы к моей просьбе столь недружественно. Похоже,что дружба моих непокорных подданных ей во сто крат милее моей, ихповелительницы, равного с нею сана, пусть и уступающей ей в мудрости и опыте,однако все же ближайшей родственницы и соседки… Я же Вдовствующая королева и все же королева ищу одной только дружбы, яне тревожу мира в ее государстве, не вступаю в переговоры с ее подданными, хотяизвестно мне, что среди них немало нашлось бы таких, кто с радостью откликнулсябы на любое мое предложение».

Внушительная угроза, скорее внушительная, нежели мудрая. Мария Стюарт еще неуспела ступить на берег Шотландии, а уже выдает свое тайное намерение в случаенадобности перенести борьбу с Елизаветой на английскую землю. Посол учтивоувиливает от ответа: все эти недоразумения, говорит он, проистекают оттого, чтоМария Стюарт включила английский государственный герб в свой собственный. МарияСтюарт тотчас же отводит этот упрек: «В то время, господин посол, я находиласьпод влиянием короля Вдовствующая королева и все же королева Генриха, моего свекра, а также моего царственного господинаи супруга, я только выполняла их пожелания и приказы. После же их смерти я, каквам известно, воздерживалась носить титул и герб английской королевы. Хотя, кслову сказать, я не вижу ничего оскорбительного для моей августейшей кузины втом, что, будучи такой же королевой, как она, ношу английский герб, ведь носятже его другие лица, и куда с меньшим правом, чем я. Не станете же вы отрицать,что одна из моих бабок была сестрой ее августейшего родителя[37], и к тому же старшей сестрой».

Опять под личиной дружбы блеснуло зловещее напоминание: подчеркивая своепроисхождение по старшей линии Вдовствующая королева и все же королева, Мария Стюарт вновь утверждает своипреемственные права. И когда посол настоятельно просит ее, дабы рассеять этонедоразумение, подписать в согласии с данным ей словом Эдинбургский договор,Мария Стюарт, как всегда, чуть речь зайдет об этом щекотливом пункте, находиттысячу причин, чтобы отложить дело в долгий ящик: нет, она ничего не можетпредпринять, не посоветовавшись с шотландским парламентом; но точно так же ипосол избегает каких-либо обещаний от имени Елизаветы. Едва лишь переговорыдоходят до этой критической точки, едва лишь одна из королев должна безусловнои непреложно поступиться кое-чем из своих прав, как начинаются увертки и ложь.Каждая придерживает свой козырь; так игра затягивается до Вдовствующая королева и все же королева бесконечности,клонясь к трагической развязке. Резко обрывает Мария Стюарт переговоры насчетохранной грамоты – вы словно слышите скрежет разрываемой ткани: «Когда б моиприготовления не подвинулись так далеко, быть может, недружественное поведениевашей августейшей госпожи и помешало б моей поездке. Однако теперь я полнарешимости отважиться на задуманное, к чему бы это ни привело. Уповаю, что ветербудет благоприятный и нам не придется приставать к английскому берегу. Если жеэто случится, ваша августейшая госпожа заполучит меня в свои руки. Пусть тогдаделает со мной, что хочет, и если она столь жестокосерда, что жаждет моейсмерти, пусть принесет меня в жертву своему произволу. Быть может, такой выходдля меня и лучше Вдовствующая королева и все же королева, чем это земное странствие. Да сбудется же и здесь волягосподня!»

И снова в ее словах прорывается все тот же опасный, самонадеянный,решительный тон. Скорее мягкая, беспечная и легкомысленная по натуре, болеесклонная искать утех жизни, чем борьбы; Мария Стюарт становится тверже стали,упрямой и смелой, едва дело коснется ее чести, ее королевских прав. Лучшепогибнуть, чем склонить выю, лучше королевская блажь, чем малодушная слабость.В тревоге доносит посол в Лондон о своей неудаче, и Елизавета, как более,мудрая и гибкая правительница, тотчас же идет на уступки. Сразу же выправляетсяохранная грамота и отсылается в Кале. Однако она приходит с двухдневнымопозданием. Мария Стюарт Вдовствующая королева и все же королева тем временем отважилась пуститься в дорогу, хоть вЛа-Манше ей угрожает встреча с английскими каперами: лучше смело и независимоизбрать опасный путь, чем ценою унижения – безопасный. Елизавета упустилаединственную представившуюся ей возможность миром разрешить конфликт, обязавблагодарностью ту, кого она страшится как соперницы. Но политика и разум редкоследуют одним путем: быть может, именно такими упущенными возможностями иопределяется драматическое развитие истории.

Словно обманчивое сияние вечернего солнца, одевающее ландшафт в пурпур изолото, предстает перед Марией Стюарт в прощальном спектакле, данном в еечесть, вся пышность и великолепие французского церемониала. Ибо не одинокой ивсеми оставленной придется той, что царственной невестой ступила на эту землю,покинуть места своего Вдовствующая королева и все же королева былого владычества; да будет ведомо всем, что не беднойсирой вдовой, не слабой беспомощной женщиной возвращается на родину шотландскаякоролева, но что меч и честь Франции на страже ее судьбы. От Сен-Жерменскогодворца и до самого Кале провожает ее блестящая кавалькада. На конях подбогатыми чепраками, щеголяя расточительной роскошью французского Ренессанса,бряцая оружием, в золоченых доспехах с богатой инкрустацией, провожаетвдовствующую королеву весь цвет французской нации – впереди в парадной карететрое ее дядей, герцог де Гиз и кардиналы Лотарингский и Гиз. Марию Стюартокружают четыре верные Марии, знатные дамы, служанки, пажи, поэты и музыканты;следом за пестрым поездам везут тяжелые сундуки с Вдовствующая королева и все же королева драгоценной утварью и взакрытом ковчежце – сокровища короны. Королевой, во всем блеске и славе, средипочестей и поклонения, такой же, какой она прибыла сюда, покидает Мария Стюартотчизну своего сердца. Отлетела только радость, когда-то сиявшая в глазахребенка. Проводы – это всегда лишь закатное сияние, последняя вспышка света напороге ночи.

Большая часть княжеского поезда остается в Кале. Дворяне возвращаются домой.Завтра им предстоит в Лувре служить другой королеве, ведь для царедворца важенсан, а не человек, его носящий. Все они забудут Марию Стюарт; едва лишь ветернадует паруса галеонов, от нее отвернутся сердцем все те, кто сейчас, возведягоре восторженные очи и пав на колени, клянется ей Вдовствующая королева и все же королева в вечной преданности и нарасстоянии. Проводы для этих всадников – всего лишь пышная церемония, подобнаякоронации или погребению. Искреннюю печаль, неподдельное горе ощущают приотъезде Марии Стюарт только поэты, чьей более чуткой душе дан вещий дарпредвидеть и пророчить. Они знают: с отъездом этой молодой женщины, грезившей одворе – прибежище радости и красоты, музы покинут Францию; наступает темнаяпора как для них, так и для других французов – пора политической борьбы,междоусобиц и распрей, пора гугенотских восстаний, Варфоломеевской ночи[38], фанатиков и изуверов. Уходит все рыцарское иромантическое, все светлое и беспечально прекрасное – вместе с этим юнымвидением уходит и расцвет искусств. Созвездие «Плеяды»[39], поэтический семисвечник, скоро померкнет под Вдовствующая королева и все же королева омраченнымвойною небом. С Марией Стюарт, печалуются поэты, отлетают столь любезные намрадости духа:

Ce jour le même voile emporta loin de France

Les Muses, qui songoient y faire demeureance.

В тот день корабль унес от наших берегов

Всех муз, во Франции нашедших верный кров.

И снова Ронсар, чье сердце молодеет при виде юности и красоты, в своейэлегии «Au départ»[40]прославляет очарованиеМарии Стюарт, словно хочет удержать в стихах то, что навек утрачено для еговосхищенных взоров, и в искренней скорби создает поистине красноречивую жалобу:

Comment pourroient chanter les bouches des poètes,

Quand, par vostre départ les Muses sont muettes?

Tout ce qui Вдовствующая королева и все же королева est de beau ne se garde longtemps,

Les roses et les lys ne régnent qu’un printemps.

Ainsi votre beauté seulement apparue

Quinze ans en notre France, est soudain disparue,

Comme on voit d’un éclair s’évanouir le trait,

Et d’elle n’a laissé sinon le regret,

Sinon le déplaisir qui me remet sans cesse

Au coeur le souvenir d’une telle princesse.

Как может петь поэт, когда, полны печали,

Узнав про ваш отъезд, и музы замолчали?

Всему прекрасному приходит свой черед,

Весна умчится прочь, и лилия умрет.

Так ваша красота во Франции блистала

Всего Вдовствующая королева и все же королева пятнадцать лет, и вдруг ее не стало,

Подобно молнии, исчезнувшей из глаз,

Лишь сожаление запечатлевшей в нас,

Лишь неизбывный след, чтоб в этой жизни бренной

Я верность сохранил принцессе несравненной.

Двор, знать и благородное рыцарство забудут отсутствующую, одни лишь поэтыостанутся верны своей королеве; ибо в глазах поэтов несчастье – это истинноеблагородство, и та, чью гордую красоту они воспели, станет им вдвое дороже всвоей печали. Верные провожатые, восславят они ее Жизнь и смерть. Когда человеквозвышенной души проживет свою жизнь, уподобив ее стихам, драме или балладе,всегда найдутся поэты, которые все снова и снова станут воссоздавать ее дляновой жизни.

В гавани в Кале Вдовствующая королева и все же королева уже дожидается великолепно разукрашенный, сверкающий свежейбелизной галеон; на этом адмиральском судне, на котором вместе с шотландскимразвевается и французский королевский штандарт, сопровождают Марию Стюарт еевельможные дядья, избранные царедворцы и четыре Марии, верные подруги еедетских игр; два других корабля его эскортируют. Галеон еще не выбрался извнутренней гавани, еще не поставлены паруса, а первый же взгляд, обращенныйМарией Стюарт в неведомую морскую даль, натыкается на зловещее знамение; толькочто вошедший в гавань баркас терпит крушение у прибрежных скал, его пассажирамгрозит смерть в волнах. Итак, первая картина, которую видит Мария Стюарт,оставляя Францию, чтобы принять бразды правления, становится мрачным символом:плохо управляемый корабль погружается в Вдовствующая королева и все же королева морскую пучину.

Внушает ли ей это знамение безотчетный трепет, гнетет ли ее тоска обутраченной отчизне или предчувствие, что прошлому нет возврата, но Мария Стюартне в силах отвести затуманенных глаз от земли, где она была так молода инаивна, а следовательно, и счастлива. Проникновенно описывает Брантомзахватывающую грусть этого прощания: «Как только судно вывели из гавани, задулбриз, и матросы развернули паруса. Сложив обе руки на корме у руля, она громкозарыдала, обращая взоры к тому месту на берегу, откуда мы отчалили, и повторяявсе тот же грустный возглас: «Прощай, Франция!» – пока над нами не сгустиласьтьма. Когда ей предложили сойти в каюту, чтобы отдохнуть, она Вдовствующая королева и все же королева решительноотказалась. Ей приготовили постель на фордеке. Отходя ко сну, она строгонаказала помощнику рулевого, чтобы, едва рассветет, если французский берегбудет еще в виду, он тотчас же ее разбудил, хотя бы ему пришлось кричать надсамым ее ухом. И судьба благословила ее горячее желание. Ибо ветер вскореулегся, пришлось идти на веслах и за ночь судно ушло недалеко. При восходесолнца вдали еще виднелся французский берег. Как только рулевой выполнил еепросьбу, она вскочила с ложа и, не отрываясь, глядела вдаль, без конца повторяявсе те же слова: «Прощай, Франция! Франция, прощай! Я чувствую, что больше тебяне увижу!»


documentaeeebxp.html
documentaeeejhx.html
documentaeeeqsf.html
documentaeeeycn.html
documentaeeffmv.html
Документ Вдовствующая королева и все же королева